Выбрать главу

Виссарион Григорьевич Белинский

Римские элегии. Сочинение Гете. Перев. А. Струговщикова

РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ. Сочинение Гете. Перевод А. Струговщикова. С.-Петербург. В тип. Е. Фишера. 1840. В 8-ю д. л. 60 стр.

Вот еще другое явление литературного мира, которое так же радует истинного любителя и знатока искусства, как и роман г. Лермонтова, хотя и принадлежит совершенно к другой сфере творчества, другому небу и другой стране. Но они оба изящны – и вот их сходство. Одно оригинальное произведение, другое переводное; оба они бесконечно выше всего, что вышло в продолжение нескольких лет из-под станков русских типографий.

«Римские элегии», произведение юности Гете[1], принадлежат к роскошнейшим плодам его творческой деятельности, к самым фундаментальным опорам его поэтической славы. Кроме того, они относятся к тем из его созданий, которые наиболее характеризуют его объективный гений. В те лета жизни, когда пожирающая эксцентрическая деятельность субъективного гения Шиллера изнемогала в борьбе с внешним миром, – спокойный, созерцательный, сосредоточенный гений Гете, под счастливым небом Италии, на лоне прекрасной природы, посреди памятников древнего искусства, роскошно упивался действительностию, вполне переживал греческий период жизни и в пластических, античных образах священной эллинской музы передал человечеству этот поэтический период своей жизни. Таково значение гения: его частное, его личное есть общее всего человечества. И вот почему я, это несносное слово в устах всякого другого, так важно, так глубоко знаменательно в устах великого поэта. Только невежды могут говорить, что «Римские элегии» – шалость гения. Странные люди! в чем у них мерка изящного? Они вешают его пудами, меряют аршинами, словно безграмотные книгопродавцы, которые, покупая у авторов рукопись, прежде всего пробуют на руке ее тяжесть и считают число листов. Для них «Россиада» Хераскова выше лирического стихотворения Пушкина, потому что больше. За недостатком внутреннего ясновидения, они осматривают глазами, забыв, что глаза есть и у быков, да еще пребольшущие, а внутренние чувства только у человека…

В одной из следующих книжек «Отечественных записок» читатели найдут особую статью о «Римских элегиях», которые представляют собою такой обширный и важный предмет, что его нельзя обсудить в рецензии газеты[2]. Теперь же мы только скажем, что перевод, если не равен подлиннику, то вполне достоин его. Строгая критика справедливо осудит неровность, шероховатость и неловкость некоторых стихов в переводе г. Струговщикова; но она же должна отдать ему справедливость в том, что он удивительно верно передает дух подлинника, передает именно то, что есть его сущность, жизнь, тот букет, который составляет характер и достоинство хорошего вина и которым можно называть невидимую жизнь, веющую в художественных созданиях и неуловимую ни для какого выражения на человеческом языке. Сверх того, и самые стихи г. Струговщикова большею частию пластичны, исполнены гармонии, а образы почти везде грациозны и благоуханны[3]. Вот элегия, которая вполне может служить доказательством справедливости нашего мнения о переводе г. Струговщикова:

Весело, славно живу я здесь, на классической почве;Утро проходит в занятьях: читая творения древних,Ум постигает ясней век и людей современных;Ночь посвящаю богу любви: пусть вполовинуБуду я только учен, – да за это блажен я трикраты!Впрочем, учиться могу я и тут, как везде, созерцаяФормы живые лучшего в мире созданья, в ту поруГлазом смотрю осязающим, зрящей рукой осязаю,Тайну искусства, мрамор и краски вполне изучая.Если ж подруга уснет, я уношуся далеко,Глядя на образ прекрасной, где жизнь и покой сочетались:Мысли одна за другою текут вереницей, и тщетноГаснет лампада! О тут, несказанно добрая,Нежным дыханием сердце она согревает, надолгоРимского лика черты в памяти мне оставляя…

Вот она, дивная поэзия древности, рельефная, выпуклая, пластическая, как формы Венеры Медичейской, вся обнаженная, целомудренно стыдящаяся своей прелестной наготы, вся проникнутая живым чувством упоительного наслаждения и вместе с тем скромная и деятельная!.. Это не стихотворения, а одно из тех дивных изваяний древнего резца, к которым так идет стих —

И дышит медь, и мрамор говорит!

Да, Гете нашел себе достойного переводчика у нас в г. Струговщикове. Остается желать, чтобы г. Струговщиков выправил, со временем, некоторые неровности (как в этой элегии выражение «несказанно добрая»), которые, при всей своей незначительности, подают пуристам против него оружие, и чтобы «Римские элегии» не были его последним переводом из Гете.

вернуться

1

Белинский повторяет здесь ошибку, допущенную в его ранних статьях: «Римские элегии» написаны не молодым, а зрелым Гете (в 1788 г.).

вернуться

2

Статью о «Римских элегиях» критик написал в 1841 г. (см. наст. изд., т. 4).

вернуться

3

Переводами А.Н. Струговщикова из Гете Белинский заинтересовался еще в 1838 г. «Если Вы знакомы с Струговщиковым, – писал он И. И. Панаеву 10 августа 1838 г., – то попросите у него чего-нибудь для меня…» 11 октября того же года Панаев отвечал Белинскому: «Струговщиков с первой почтой пришлет Вам своих переводов; он весьма рад услужить Вам этим…» («В. Г. Белинский и его корреспонденты». М., 1948, с. 200). 22 февраля 1839 г. Белинский писал Панаеву: «Надеюсь еще сойтись с г. Струговщиковым… его элегии (имеется в виду перевод «Римских элегий»), пересланные ко мне через Вас, – я обязан им такими минутами, каких не много бывает в жизни. В этих прекрасных гекзаметрах душа моя купалась, как в волнах океана жизни». Столь же высоко характеризуя переводы Струговщикова в следующем письме Панаеву (от 25 февраля 1839 г.), Белинский прибавлял: «Прошу и умоляю г. Струговщикова не оставить меня и вперед своими трудами». А.Н. Струговщикову принадлежат также переводы «Клавиго» (1840), «Фауста» (1856), «Вертера» (1865), многих лирических стихотворений, публиковавшихся главным образом в «Отечественных записках». Его переводы прозаических вещей Гете собраны в кн.: А.Н. Струговщиков. Переводы. Статьи в прозе. СПб., 1845.

полную версию книги
~ 1 ~