Выбрать главу

— Да вот такой же майор и поймает. Да ещё несознательным обзовёт, да ещё и ногой топнет, а то и по шеям надаёт.

— Не надаёт! — не отступает от своего Димка. — Теперь за это — строго!

— Что ты мне говоришь? «Строго!» — зашумел Лёвка и даже глаза выпучил. Он хоть и маленький ростом, а когда заспорит, обязательно начинает шуметь и глаза выпучивать. — Мишка Петушков ездил на фронт? Ездил. Почти до передовой доехал. А там его, милячка, — цоп! Из-под лавочки за ножки вытащили и сдали коменданту. Такой же, наверно, майор был, как этот. Он и отправил Мишку обратно. А дома Мишке сначала мать штаны спустила, да ещё дядя пришёл — и таких лещей надавал!.. Мишка теперь на одни пятёрки учится. По рисованию и то пятёрка. Вот как нынче на фронт-то ездить!

Спорили-спорили — ни до чего не доспорились. Они всегда так: как сойдутся, так и заспорят. Димка — своё, Лёвка — своё: ни за что друг другу не уступят!

— Ну, что ж, — говорю, — давайте будем хоть металл собирать. Всё-таки — это помощь, а не четвёрки да пятёрки.

На следующий день в школу мы не пошли, а стали искать железный лом и носить его к Димке во двор. Потом опять не пошли, и ещё раз не пошли. Железа этого мы столько натаскали, что у Кожедубовых даже калитка перестала открываться, и в неё надо было пролезать боком.

— Мы, пожалуй, уже на целый танк набрали, — сказал Димка.

— Лучше на самолёт, — предложил Лёвка.

— Эх ты! Из чего самолёты делаются, не знаешь! Они же из алюминия делаются.

— Тогда давайте алюминий собирать. У нас дома есть две алюминиевые ложки, да у соседки на кухне кастрюля стоит.

— А у нас, — говорит Димка, — тоже ложки есть, да ещё миска, да другая миска, поменьше.

— А у нас, кружка есть и тоже миска.

Пособирали мы всё это — совсем немного получилось, даже на одно крыло и то мало.

Тут матери наши хватились, а посуды нет. И начали они с нас кожу тянуть, пока мы не принесли их добро, все эти ложки и миски, обратно.

Это что, сознательность?

Но и это ещё ничего. Мы бы этого алюминия, может, на целую эскадрилью натаскали, да пришла пионервожатая и отчитала маму за то, что я целую неделю на уроках не был.

— Вы понимаете, — говорит, — какая это четверть? Это самая решающая четверть. Экзамены на носу, а у вашего сына (это у меня — В. М.[1]) только по русскому языку пятёрка, а по остальным предметам — сплошные двойки.

И пошла, и пошла!.. Забыла, наверно, как сама же решающей назвала третью четверть. А теперь у неё уже четвёртая решающей стала. Так бы сразу и сказала! Мы бы тогда знали, что в третьей четверти уроки пропускать можно, а в четвёртой надо нажать. Сама же наговорила, и сама же во всём обвинила нас.

После этого всем нам дома была проборка, и мама взяла с меня честное пионерское, что я завтра же пойду в школу и начну хорошо учиться. Я не хотел слова давать, потому что знал — всё равно уж теперь двоек не исправишь. Но она пригрозила написать обо всём папе на фронт, и пришлось слово дать.

Утром мама ушла на работу, а я стал собираться в школу, но тут заявились Димка с Лёвкой.

— Идёшь, значит, выполнять долг, товарищ Молокоедов? — ехидно спросил Димка.

Я очень не люблю, когда меня по фамилии называют. Потому что, какая же это фамилия — Молокоедов! Можно подумать, что я молоком только и питаюсь, а я из-за этой фамилии даже смотреть на него не могу. Вот почему после этих Димкиных слов я рассердился на него и даже хотел дать ему в морду.[2]

— Пойду в школу, а ты что, запретишь?

— Ну, иди, иди, — сказал опять с ехидцей Димка. — Да, смотри, на пятёрки отвечай, может, Красной Армии от этого всё-таки полегче станет…

Вот тип! А мама ещё называет его ангелочком. Но я думаю, что это она делает по старой привычке: в детстве Димка был красивый, пухленький, с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами — настоящий ангелочек. Но теперь от ангельского вида у него остались только вьющиеся пепельные волосы. Ангелочек вытянулся, как жердь, шея длинная, лицо, точно мухи усидели, — всё в веснушках, а глаза из голубых стали серые. О характере я уже не говорю: это черт, а не ангел — ему бы только поиздеваться!

— Пойдём, Гомзин! — сказал он Лёвке. — Молокоедов только на словах силён. Ему лишь бы за мамкину юбку держаться да молочко потягивать из соски.

Лёвка ничего не ответил, наклонился и молчит. Димка рассердился, хлопнул дверью — и ушёл. Тогда Лёвка голову поднял, уши большие, как у телка, оттопырил и уставился на меня. А у самого в глазах слёзы.

— Не ходи, Вася, в школу, ладно?

— Это ещё почему?

— Если пойдёшь, меня мамка надерёт. Она вон какая сердитая стала. Как включит утром радио, услышит, что опять наши город сдали, так сама не своя становится — лучше под руку не попадайся.

вернуться

1

В. М. — это значит Василий Молокоедов, то есть я, или, как говорят писатели, автор этих строк. Так что вы не удивляйтесь, если и дальше вам будет встречаться «В. М.». Это я примечания делаю. Чтобы на другого не подумали, вот я и ставлю В. М.

вернуться

2

У писателей не принято говорить «в морду». Они пишут «в лицо». И наш литератор Павел Матвеевич считает, правильнее будет писать «в лицо». Но мне кажется, что по отношению к Димке «в морду» лучше получается. — В. М.