Выбрать главу

Краткая биография Дзержинского

Первое официальное жизнеописание Дзержинского появилось сразу же после его смерти в июле 1926 года. Всего через два дня после его ухода из жизни государственное издательство «Госиздат» впустило небольшую 32-страничную брошюру о Дзержинском, в которую вошли правительственные сообщения о его смерти, некролог, краткая автобиография и некоторые его выступления. В «Правде» ее рекомендовали каждому советскому рабочему[34].

В некрологе, написанном Бухариным, подчеркивался тот факт, что Дзержинский представлял собой нечто большее, чем человек, чем все простые смертные: «Точно кипящая лава революции, а не простая человеческая кровь текла и бурлила в его жилах». Другие метафоры свидетельствовали о том же. В одном некрологе Дзержинский назывался «монолитом», «фигурой, словно вытесанной из цельного куска гранита». Образ Дзержинского впоследствии стал самым иконным из всех прочих советских лидеров[37]. Доминантные черты культа Дзержинского — «аскетизм» и «печаль» — напоминали о православных святых[38]. Для него была характерна особая скорбь. Советские историки, вдохновленные «святостью» Дзержинского, писали, что в своих действиях ЧК руководствовался «больше скорбью, чем гневом»[39]. В отличие от Ленина и Сталина, Дзержинский часто изображался «печальным», «уставшим», эмоционально истощенным своей напряженной работой. В хрущевскую эпоху именно эти качества обусловили исключительность культа Дзержинского на фоне остальных культов советских лидеров.

Язык, используемый в литературе о Дзержинском, зачастую удивительно религиозен. В одном панегирике 1936 года, например, о Дзержинском писалось, что «его утонченное, одухотворенное лицо с высокими скулами и впавшими щеками, с кроткой улыбкой и горящим взглядом, полно гнева и сострадания»[40]. Более других советских лидеров Дзержинский сочетал в себе качества мученика и аскета.

Религиозные элементы и сам характер культа Дзержинского отчасти уходят корнями в его биографию. Мальчиком он был очень набожным и считал своим призванием стезю священника до тех пор, пока не отрекся от религии, избрав путь революционера. Его произведения проникнуты религиозными образами. Он говорил, к примеру, о «святой искре», которая горит в нем, поддерживает его на тропе революции даже «на костре преследований». Он также писал: «Чем ужаснее ад теперешней жизни, тем яснее и громче я слышу вечный гимн жизни, гимн правды, красоты и счастья, и во мне нет места отчаянию. Жизнь даже тогда радостна, когда приходится носить кандалы».

Отчетливые религиозные нотки культа Дзержинского в дальнейшем проявились в одном из ключевых его мотивов: мотиве Света, который в агиографической литературе традиционно означает присутствие божественного. Дзержинский сам однажды написал, что стремится «быть светлым лучом для других, самому излучать свет вот высшее счастье для человека, какого он только может достигнуть», и в советской традиции считалось, что эти слова наилучшим образом передают его натуру, характеризуют жизнь, работу и идеалы Ф. Э. Дзержинского[43]. Близость Дзержинского к небесным сферам выражалась также визуально, например в его портрете, опубликованном в январе 1965 года в журнале «Пограничник», на котором лицо Дзержинского парит в облаках[44].

Тот факт, что до революции Дзержинский немало времени провел в тюрьме и изгнании, обеспечил обилие агиографических сюжетов — страдания, героические подвиги, испытания и акты самопожертвования[45]. В одной из недавно процитированных историй рассказывается, как Дзержинский, в очередной раз пребывая в заключении, несмотря на свою тяжелую болезнь совершал подвиг — ежедневно несколько месяцев подряд выносил своего обессиленного сокамерника, который едва мог передвигаться, на тюремный двор[46].

Дзержинский напоминал святого также своей чувствительностью и добротой, которые проявлялись в его любви к цветам и природе в целом, к поэзии. Лейтмотивом культа Дзержинского проходит неспособность революционера обидеть даже муху; в одних воспоминаниях, к примеру, описывается: «Несколько раз он нагибался и срывал цветы, и я заметила, как осторожно он переставляет ноги, обутые в тяжелые сапоги, чтобы не наступить на красивое растение или муравейник». Он проявлял такие качества с детства, защищая животных от жестокого обращения[48]. В целом же говорилось, что «любовь» была главной движущей силой Дзержинского[49].

вернуться

34

Правда, № 167, 23 июля 1926. С. 2.

вернуться

37

См. например: Katerina Clark, The Soviet Novel. History as Ritual, Chicago: University of Chicago Press, 1981. Pp. 46-48.

вернуться

38

Как описано в книге Олега Тарасова «Икона и благочестие: Очерки иконного дела в императорской России» Прогресс-Культура, 1995 и др.

вернуться

39

Hingley R. The Russian secret police. P. 130.

вернуться

40

Изгоев Н. Дзержинский. С. 3.

вернуться

43

Шалит А. Б. Делать жизнь с кого… // Я.3. Озерский, В. М. Бердникова, А. Н. Хмелев. Нравственное воспитание во внеклассной работе по истории и обществоведению. М.: Просвещение, 1965. С. 83.

вернуться

44

Пограничник. 1965. № 1. С. 37.

вернуться

45

Он провел в общей сложности в тюрьме, на каторге и в изгнании 11 лет; Велидов А. С. [и др.]. Феликс Эдмундович Дзержинский: Биография. 3-е изд. М.: Политиздат, 1986. С. 4.

вернуться

46

Дмитриев. Первый чекист. С. 53-62; Бакланов В. Слово Дзержинскому; Герман Ю. Рассказы о Дзержинском. Л.: Детгиз, 1955. С. 60.

вернуться

48

Велидов А. С. [и др.]. Феликс Эдмундович Дзержинский. С. 10. В советской пропаганде широко подчеркивалась мягкость чекиста, частично для того, чтобы, как было написано в одной статье, противостоять сложившемуся стереотипу чекиста — человеку с сумасшедшими, налитыми кровью глазами и взъерошенными волосами; см.: Погодин Н. Три буквы // Дзержинец. (Сборник произведений к 12-летней годовщине органов и войск ВЧК-ОГПУ). 1917 — 20 декабря 1929, Иваново-Вознесенке: Юбилейной комиссии Ивпромобласти, 1929. С. 52-53. Этот автор также изображает чекиста как образцового семьянина.

вернуться

49

Фоменко, явно перефразируя Юрия Германа; Фоменко А. Рыцари революции. (Заметки об историко-революционной прозе) // С. Машинский [и др.]. Сборник восьмой. Статьи о литературе 1967 года. М.: Художественная литература, 1968. С. 357.