Исключение представляют козанские татары. Признавая князя Московии, они, вместе с сарацинами, почитают Магомета и говорят на татарском языке.
Исключить надо также и иноземцев, живущих к северу от Скифии: они говорят на своих языках и наречиях и поклоняются идолам, как о том будет сказано в следующей главе.
Знай, в-пятых, что за областью, называемой Вятка, по дороге в Скифию, стоит большой идол, золотая баба (Zlota baba), что в переводе значит золотая старуха. Соседние племена весьма чтут его и поклоняются ему, и никто, проходя поблизости или гоня и преследуя зверя на охоте, не минует идола с пустыми руками, без приношения. Если нет приличного дара, то бросают перед идолом звериную шкуру или хоть волос, вытянутый из одежды, и, склонившись с почтением, идут дальше.[292]
Глава вторая. Об областях Скифии — Перми, Югре и Кореле, покоренных князем Московии.
За Московией на северо-востоке, на краю северной Азии, собственно называемой Скифией, находятся народы и области, подчиненные государю Московии, впервые покоренные князем Московским Иваном, а именно Пермь, Башкирия, Чиремисса, Югра и Корела.[293]
Пермь односложное слово, отсюда — земля Пермская, читая Пермская (Permska) двумя слогами. Эту область, почитавшую идолов, князь Московский Иван, около двадцати лет тому назад принудил принять крещение по русскому или греческому обряду. Он поставил там владыку, то есть епископа, по имени Стефана, но дикари, по уходе князя, содрали с него кожу заживо и умертвили. Князь, воротившись, побил их и снова поставил им другого главу, под духовной властью которого они и живут теперь вновь обращенными в христианство, следуя русскому схизматическому обряду.[294]
Другие выше упомянутые области коснеют в язычестве и идолопоклонстве, поклоняются солнцу, луне, звездам, лесным зверям и чему попадется; имеют свои языки и наречия: в Пермской земле — свое наречие, в земле башкир — свое, в Югре и в Кореле также свое.
В этих областях не пашут, не сеют, не имеют ни хлеба, ни денег, питаются лесным зверем, которого у них много, а пьют только воду. Живут они в чаще лесов, в шалашах, сделанных из ветвей.
Леса, порывающие эти страны, сделали людей дикими и звероподобными. Они, как и звери, не имеют разума, не носят шерстяных одежд, покрываются шкурами, грубо и просто сшивая вместе шкуры разных, каких случится, зверей: волчьи, оленьи, медвежьи, собольи, беличьи и другие.[295]
Так как они не знают металлов в своей стране, то в дань князю Московскому приносят не металлы, а шкуры лесных животных, которыми богаты.
Те, кто живут поближе к Северному океану, как югры и корелы, ловят рыбу, китов, морских коров и морских собак, которых называют вор-воль (vor vol); из кожи они изготовляют кнуты, кошельки и колеты, жир же сохраняют и продают.[296]
В Югре и Кореле есть кое-какие горы средней величины, а вовсе не чрезвычайной высоты, как некоторые думали и писали. На горы у океана, невысокие по всему северному его побережью, из моря взбираются рыбы, называемые морж (morss): держась и цепляясь зубами за гору, они таким образом облегчают себе подъем, a достигнув вершины, двигаются дальше, катятся и падают по другую сторону горы. Местные люди ловят их и собирают их клыки, довольно крупные и широкие, белые и весьма тяжелые. Их продают на вес московитам, которые и сами употребляют их и посылают в Татарию и Турцию для выделки рукоятий мечей сабель и ножей, так как своим весом эта кость увеличивает силу и тяжесть нажима, к выгоде ударяющих, работающих, сражающихся и убивающих.
При этом помни ранее мною сказанное, что это именно та скифская область Югра, откуда вышли югры, названные впоследствии гугны или унгары [венгры]. Спустившись к Эвксинскому морю и сильно размножившись, они перешли великие реки близ Меотидских болот, проникли в Паннонию, вторым натиском захватили ее, завладели ею и владеют по сей день.
У них один и тот же язык и та же самая отрывистая речь, только наши венгры добавили кое-какие слова из славянского наречия для обозначения вещей, которых нет в Скифии и Югре.
Однако, югры в Паннонии — христиане, отцы же их в Югре — идолопоклонники; венгры в Паннонии более культурны и образованы, знакомы со всеми утехами роскоши (хотя еще и не вполне расстались с дикостью), тогда как северные жители Югры еще совершенно лесные звери и ведут жалкую жизнь в том холодном краю.[297]
Запомни еще, что в тех, лежащих у Северного океана, областях Скифии нет больших горных вершин, есть лишь утесы или горы средней величины, а вовсе не исключительной и недоступной высоты, как пишут некоторые древние историки.
292
Известие о золотой бабе, впервые приводимое Меховским, приобрело широкую известность, повторялось и вариировалось многими писателями XVI и нач. XVII в., попало даже на географические карты (Вида, Дженкинсона) в виде изображений на дальнем с.-в. Европы женской статуи.
Герберштейн говорит о золотой бабе подробнее (о. с., стр. 130—131); о ней упоминают Климент Адамс (1556), Гваньини и др.
Библиографию исследований вопроса о золотой бабе дает М. П. Алексеев (о. с., стр. 114—119).
Замечательно, что сам Меховский, по-видимому, считает первым, сообщающим о золотой бабе, не себя, а какого-то «старейшего историка, описавшего приход венгров» (см. ниже письмо к Галлеру, стр. 120). Кто этот историк, нам установить не удалось, но судя по тексту рассказа, надо думать, что отождествление ледяной статуи «в пределах Белой Руссии» с золотой бабой все же принадлежит Меховскому, а не тому «старейшему».
293
Этот отрывок и следующий (о Перми, но без упоминания имени Стефана) повторен у Альб. Кампензе (о. с., стр. 26). Все начало главы до слов о горах заимствовано Мюнстером (о. с., стр. 913).
294
Стефан Храп (ироническое прозвище, полученное им от москвичей) — первый пермский епископ (1383—1396).
Убит вогулами был не он, а третий преемник его, епископ Питирим ум. 19 авг. 1456 г.). См. П. Строев, Списки иерархов и настоятелей монастырей Росс. империи, СПб., 1877, стр. 729.
Герберштейн (о. с., стр. 135) относит описываемый факт к одному из предшественников Стефана.
С. Мюнстер (о. с., стр. 913) повторяет Меховского.
295
Большая часть этой главы наново и весьма точно переведена у М. П. Алексеева (о. с., стр. 79—80). Отметим только пропуск (без указания) рассказа о крещении Перми и неправильное: «эти области», вместо «другие вышеупомянутые области».
В переводе Б. Дитмара (о. с., стр. 72) пропущены: фраза Меховского о слове Пермь, затем вся мотивировка дикости северян (Et quia silvae... effecerunt) и перечень пушных зверей. Совершенно неправильно переведено sunt velut bestiae rationem non utentes: «зверей используют неразумно» (!?).
Замысловский ошибочно переводит feris... vescuntur: «одеваются в шкуры лесных животных», приняв vescuntur за vestiuntur. (Замыслов., Гербершт., стр. 374). О слове scismus см. наше примеч. 121.
296
В объяснение этого места Замысловский приводит следующие соображения (Герберштейн, стр. 265): «В издании 1518 г. canes marinos переведено Moerkelber. Moerkalb или Meerkalb то же, что Seehund, но название это и родовое и видовое. Оно означает и тюленя, в смысле имени родового, и морского зайца (phoca barbata), который составляет один из видов семейства тюленей. См. Исследования о состоянии рыболовства в России, изд. м-ва гос. имущ., т. VI, СПб., 1862, стр. 83». Далее, ссылаясь на те же Исследования, стр. 83, Замысловский приравнивает vitulus к нерпе. Сообщение о ловле китов тот же автор не считает правдоподобным, ссылаясь на наблюдения путешественников о невыгодности там китового промысла и полагая, что речь может итти лишь об использовании выброшенных на берег трупов китов (ibid, 267—268).
Слово vorvol Замысловский, Дитмар и Алексеев понимают, как искаженное ворвань.
Последняя фраза «et ex cute eorum...» вызвала и вызывает больше всего сомнений. Замысловский переводит: «кожу их употребляют на повозки, мешки и одежды, жир же сберегают и продают вместо масла». Переводчик считает вероятным (ibid, стр. 266), «что Меховский неверно передал или не понял то, что ему говорили об изделиях из кож морских зверей. Не из этих кож, употребляемых на ремни, а обыкновенно из оленьих шкур самоеды шьют себе малицу и совик и, по всей вероятности, которую-либо из этих одежд (род мешка с двумя рукавами, с отверстием внизу и вверху, чтобы просунуть голову), и следует разуметь под словом caletae у Меховского (см. Дневник Латкина, II, стр. 4), Исследования о состоянии рыболовства в России, VI, 93, 159».
Дитмар (о. с., стр. 79) переводит несколько странно: «из шкур их делают мешки и калиты (?!), наполняют их (?!) жиром и продают».
М. П. Алексеев (о. с., стр. 80), повторяя сначала перевод Замысловского, заканчивает так: «а жир, если заблагорассудится, хранят и продают», так как в издании Старчевского, им использованном, вместо inpinguatione, стояло ошибочное imaginatione.
В итальянском переводе Анн. Маджи (о. с., стр. 130) читаем: «della pelle de’quali fanno carrette, borsaggi e kollette; la sugna poi la salvano et la vendono per far grassi i cibi»; в последних словах напрасная точность, т. к. inpinguatio значит примерно «умащение», но не обязательно в применении к пище.
Немецкий перевод 1518 г. (о. с., л. 30) дает: und ir heut brauchen zu vil dingen und das schmaer verkauffen sy». По указанию Замысловского (Описание, стр. 123, прим. 20), это же буквально сказано и в немецком тексте Космографии Мюнстера, изд. 1558 г.
Мы можем сделать следующие замечания: 1) у Дюканжа в числе значений reda указано между прочим flagellum, т. е. бич, что и подходит к сказанному Замысловским о ремнях; 2) слово inpinguatio, вызвавшее у Замысловского специальную справку с дополнением И. В. Помяловского, едва ли в данном контексте сколько-нибудь веско, но во всяком случае отнюдь не значит масло для еды, а всего лишь — «умащение, смазка» и т. п.; 3) объяснение Замысловского к слову caletae, вероятно, правильно, но вполне допустим и буквальный перевод.
297
О происхождении венгров из Югры, следуя Меховскому, кратко говорит Герберштейн (о. с., стр. 135). Он передает также известие о сходстве языков Венгрии и Югры, но лишь как слух, им лично не проверенный.
Сравнение венгров с юграми по языку и культурности заимствовано Меховским из Энея Сильвия, но не только из рассказа Веронца (см. выше прим. 116), а может быть, также из описания Венгрии (Европа, гл. I, перев. наш), где между прочим сказано: «До сих пор недалеко от истоков Танаиса существует другая Венгрия, мать нашей, о которой идет речь. Они почти вполне сходны по языку и нравам, но наша более культурна и чтит Христа, а та, живя дикой жизнью, поклоняется идолам».
В следующей далее фразе перевод Дитмара — «нет больших рек» следует тексту, идущему от какого-либо из двух первых изданий (1517 или 1518 г.), где, вместо cacumina montium (как в 3-м издании), читается flumina.