Выбрать главу

Преклонение Пьера перед Каратаевым основано на том, что Пьер не только любит народ, но и боится народа. Пьер представляет собой только одно из течений декабристов; он считает, что общество, членом которого он является, «…не только не враждебное правительству, но это общество настоящих консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы завтра Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей, и чтобы Аракчеев не послал меня в военное поселение, — мы только для этого беремся рука с рукой, с одной целью общего блага и общей безопасности».

Пьер боится Пугачева не меньше, чем Аракчеева.

В творчестве Толстого народ по-новому увидел себя, но в «Войне и мире» народ дан в военном объединении, единодушии, сопротивлении Наполеону. Толстой не разделяет самодовольное преувеличение Пьером силы «общества джентльменов» и понимает отдаление декабристов от народа.

Это создает картину декабрьского восстания как героического, но в то же время бессильного. Это Толстой дает в сне Николеньки Болконского: «Он видел во сне себя и Пьера в касках — таких, какие были нарисованы в издании Плутарха. Они с дядей Пьером шли впереди огромного войска. Войско это было составлено из белых косых линий, наполнявших воздух подобно тем паутинам, которые летают осенью и которые Десаль называл le fil de la Vierge. Впереди была слава, такая же, как и эти нити, но только несколько плотнее».

Плутарховская слава овевает декабристов, но нити, которые двигают их, путаются, ослабевают. Николенька чувствует «…слабость любви»; он почувствовал себя бессильным, бескостным и жидким. Отец ласкал и жалел его. Но дядя Николай Ильич все ближе и ближе надвигался на него. Николенька в ужасе просыпается.

Роман закончился изображением слабости и любви.

Роман кончается мечтой героев о союзе добрых и страхом перед силой благоразумного хозяина Николая Ильича.

Толстой, по-моему, приблизился в конце жизни к Герцену.

Велик был подвиг Герцена, стремящегося расширить круг революционеров. В. И. Ленин писал:

«Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена»[5].

Декабристы могли повести за собой, как добрые командиры, солдат, связанных войной с ними. Они хотели добра для народа, но боялись не только Аракчеева, но и Пугачева.

Между Платоном Каратаевым и Пьером — стена, признанная Пьером. И молодой Николенька Болконский, может быть, поэтому видел неудачу будущего восстания, вернее, Толстой передал сыну любимого героя, сыну того человека, который часто мыслил авторскими мыслями, в сонном видении свое знание о неудаче восстания, с пониманием его слабости, но без понимания причин слабости.

Так замкнулся круг. Так кончилась эпопея «Война и мир» — сном о Пьере и его судьбе. Но Николенька думает и о Пьере и об отце по-своему. Его слова — последние в событийной части произведения: «Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен…»

Потом это хотел сделать Лев Толстой.

В. Шкловский

Том первый

Часть первая

I

— Eh bien, mon prince. Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous préviens que si vous ne me dites pas que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j’y crois) — je ne vous connais plus, vous n’êtes plus mon ami, vous n’êtes plus мой верный раб, comme vous dites.[6] Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur,[7] садитесь и рассказывайте.

Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими). В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:

«Si vous n’avez rien de mieux а faire, Monsieur le comte (или mon prince), et si la perspective de passer la soirée chez une pauvre malade ne vous effraye pas trop, je serai charmée de vous voir chez moi entre 7 et 10 heures. Annette Scherer»[8]

— Dieu, quelle virulente sortie![9] — отвечал, нисколько не смутясь такою встречей, вошедший князь, в придворном, шитом мундире, в чулках, башмаках и звездах, с светлым выражением плоского лица.

Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состаревшемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую лысину, и покойно уселся на диване.

— Avant tout dites-moi, comment vous allez, chèe amie?[10] Успокойте меня, — сказал он, не изменяя голоса и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.

— Как можно быть здоровой… когда нравственно страдаешь? Разве можно, имея чувство, оставаться спокойною в наше время? — сказала Анна Павловна. — Вы весь вечер у меня, надеюсь?

— А праздник английского посланника? Нынче середа. Мне надо показаться там, — сказал князь. — Дочь заедет за мной и повезет меня.

— Я думала, что нынешний праздник отменен. Je vous avoue que toutes ces fêtes et tons ces feux d’artifice commencent а devenir insipides.[11]

— Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, — сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.

— Ne me tourmentez pas. Eh bien, qu’a-t-on décidé par rapport а la dépêche de Novosilzoff? Vous savez tout.[12]

— Как вам сказать? — сказал князь холодным, скучающим тоном. — Qu’a-t-on décidé? On a décidé que Buonaparte a brûlé ses vaisseaux, et je crois que nous sommes en train de brûler les nôtres.[13]

Князь Василий говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов.

Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.

В середине разговора про политические действия Анна Павловна разгорячилась.

— Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас.{2} Россия одна должна быть спасительницей Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во что я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника. На кого нам надеяться, я вас спрашиваю?.. Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту.{3} Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцеву? Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и все хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И что обещали, и того не будет! Пруссия уже объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу.{4} Cette fameuse neutralité prussienne, ce n’est qu’un pièe.[14] Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!.. — Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своею горячностью.

вернуться

5

В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 21, стр. 261.

вернуться

6

Ну, князь, Генуя и Лукка — поместья фамилии Бонапарте.{99} Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист), — я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите (франц.). (В дальнейшем переводы с французского не оговариваются. Здесь и далее все переводы, кроме специально оговоренных, принадлежат Л. Н. Толстому. — Ред.)

вернуться

7

Я вижу, что я вас пугаю.

вернуться

8

Если у вас, граф (или князь), нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает, то я буду очень рада видеть вас нынче у себя между семью и десятью часами. Анна Шерер.

вернуться

9

Господи, какое горячее нападение!

вернуться

10

Прежде всего скажите, как ваше здоровье, милый друг?

вернуться

11

Признаюсь, все эти праздники и фейерверки становятся несносны.

вернуться

12

Не мучьте меня. Ну, что же решили по случаю депеши Новосильцева?{100} Вы всё знаете.

вернуться

13

Что решили? Решили, что Бонапарте сжег свои корабли, и мы тоже, кажется, готовы сжечь наши.

вернуться

14

Этот пресловутый нейтралитет Пруссии — только западня.