Выбрать главу

Зигзаги и вечер

Адище города окна разбилиНа крохотные сосущие светами адкиКак рыжие дьяволы скакали автомобилиНад самым ухом взрывая гудкиА там под вывеской где сельди из КерчиСтарый старикашка шарил очкиИ заплакал когда в вечернем смерчеТрамвай с разбега взметнул зрачки…

(Опять читает.) «Тут дана не внешне описательная сторона, а внутренняя жизнь города, он не созерцается, а переживается!» Разве не правда?

Символист. – Позволяю себе думать, что не правда, и не потому, что «amicus Plato»[1]. Дело в том, что у Брюсова – синтез города вообще, а у Маяковского…

Умеренный. – Господа, мы никогда не кончим, если будем разбирать отдельные стихотворения и отдельные выражения. Будем говорить о принципах. Каковы бы ни были недостатки символизма, он был той высшей точкой, которой достигло развитие нашей современной поэзии. Установим, как исходный пункт, что новые литературные школы рождаются из предшествующих. Отметая ошибки старших, молодые должны впитать в себя их лучшие достижения. Так создавались все без исключения литературные школы в истории. (К историку.) Не так ли, И. И.?

Историк (неожиданно). – Не выпить ли нам, господа, кофе с хорошим ликером?

Футурист (сочувственно). – Это можно.

Умеренный (с негодованием). – Не в этом дело! Установим, как исходный пункт, что футуризм мог родиться только из символизма. Футуристы – это те же символисты, которые хотят, во-первых, отмежеваться от недостойных эпигонов символизма, а во-вторых, отказавшись от некоторых ошибок символизма, привнести в него свое новое…

Футурист. – Вам угодно все примирять: все, мол, символисты, и прекрасно. Но мы вовсе не желаем быть продолжателями или исправителями символизма. Совсем не из символизма мы «рождаемся». И, если уже говорить откровенно, ничего общего с символистами у нас нет.

Неистовый. – Ну, вот и договорились. Сознаетесь, что вы без роду, без племени. Пушкина – к черту, символистов – насмарку, пришли мы, футуристы, и с нас начинается первый день творения. Раньше ничего не было: один хаос, над которым даже Дух Божий не носился. Поэзия и вообще литература начинаются с вас. Так?

Футурист (которому надоело сдерживаться). – А что же мне делать, если так? Литература-то, пожалуй, была, были всякие романтизмы, реализмы, символизмы, но поэзии не было! Поэзия начинается с наших дней: для меня это несомненно. Будущим поколениям, нечего делать, придется кинуть в сорную корзину и Гомера, и Гете, и Пушкина, и Льва Толстого в придачу. Впрочем, в сорную корзину можно и не бросать, а изучать этих старичков, как изучают летописи. Только поэзии искать у них не приходится.

Неистовый (яростно). – Вот как-с! Это вы вашими ЕУЫ хотите заменить нам «Войну и мир». А вот нам кажется, что не Льва Толстого бросят в сорную корзину, а все вы, господа футуристы, сами себя швырнули не в сорную корзину, а в…

Символист (примирительно). – Ведь мы же спорим о принципах, а не о личностях! Простите, Ж. З., ежели вам угодно проводить столь резкую демаркационную линию между поэзией до вас, до футуризма, и вашей, футуристической, поэзией, на вас лежит onus probandi (Тяжести доказательства (лат.)). Вам надлежит показать нам, что вы имеете достаточное основание в такой мере обособлять футуризм от всех иных литературных школ. Если вы правы и футуризм столь своеобычен, то возникает следующая альтернатива: или вся поэзия предыдущих веков – не поэзия, или, что, может быть, принять легче, футуризм – не поэзия. Оговариваюсь: может быть, он нечто лучшее, высшее, но не поэзия.

Футурист (неумолимо). – Да, вся поэзия, как вы выражаетесь, предыдущих веков – не поэзия.

Неистовый (про себя). – Высечь бы их всех хорошенько, и все тут.

Символист. – Покажите же нам, что такое существенно новое принес футуризм, где нашел он точку опоры Архимеда, чтобы перевернуть весь мир искусства. Вы изволили заметить, что содержание в поэзии не имеет значения. Итак, этого нового долженствует искать в форме. Позвольте сказать вам, что ваши неологизмы, ваши нарушения размера, ваши ассонансы вместо рифм, ваши рифмы, разделенные между двумя стихами, – все это весьма не ново. Подобное же, а иногда и нечто более смелое, вы найдете у тех же символистов, и даже раньше – у романтиков, и даже еще раньше – у позднейших римских поэтов. У Порфирия Оптациана, поэта IV века, есть смелости в форме, которые вами еще не достигнуты. Что же вы дали нового поэзии в форме по существу, именно, по существу?

вернуться

1

Платон друг (но истина еще больший друг) (лат.).

полную версию книги